Cумма за октябрь-2006
                            Цербер

Осторожнее, эй, да, я тебе, помни: хуже триппера глаз дурной,
Плюс ещё - предупреждаю - у меня идиосинкразия на тех, кто рядом стоит.
Так что, знаешь, держись подальше, делать нечего тут, со мной.
Указать дорогу? На хуй - это туда. Нет, не пропущу в Аид.

Убери игрушки. Подделка. Ага, написано: "Нет прочнее оков".
На заборе - знаешь, что пишут? Ну да, видно, сам и писал. А за ним - дрова.
От Коцита до Ахерона вас потом выискивать, мудаков,
И пинками под задницу гнать, объясняя про дважды два.

Хорошо, повторю ещё раз, для дебилов, слушай внимательно: там вот Аид. А-и-д.
Царство мёртвых, кто склеил ласты, накрылся тазиком, в ящик сыграл, откинул коньки.
Там расклады свои, порядки свои, обычаи, нравы свои, законы свои,
Нехрен делать живым там. Да, и тебе, кретину. Ещё дойдёшь до реки.

Нет, и весточку ей я тоже не передам. Что я, Печкин, мать-перемать?
Голубок почтовый? Авиапочта с полосками по краям?
Блин, тебе бы не к ней, а к Дарвину, образовательный уровень поднимать!
Ну, вот если придёт сама, тогда и поговорим.
                            Да, и воду из Леты не пей, каз-зёл! Это и вправду яд.

...Всё равно ж улучит момент, проскользнёт ужом, хоть как просочится туда,
Ну найдёт её, не так уж сложно, обнимет там или на колени станет, скажет: "Люблю!" -
Только ей-то уже никто не нужен, позабыла всех, вот же в чём и вправду беда.
Впрочем, всяко бывает.
                            Хотя статистика против них.
                                                        Ладно, сделаю вид, что сплю...

                       * * *
Шорохом гальки - сухим, сухим,
Что под рукой перещёлк, под щекой
Врежется, жёсткое, в волны кинь,
Может, морской и подбросит конь,
Хлопнет бесстрастно синим хвостом,
Мол, не задерживай, проходи,
В каждой чешуйке впечатан стон -
Ты промолчи. Потом впереди
Будет гора - там улитка вверх,
Будет гора - там железо прочь,
Будет строка - волкодавов век,
Там хрусталём рассыплется ночь,
Там если день - непременно "Ч",
Там если утро - то скоро казнь,
Там даже чёрт не запомнит черт
Лиц, там саркома изи сарказм -
Всё убивает. В ладонях слизь -
Но удержись на коне морском:
Нет, не душа, но осенний лист.
Живы. Уцепимся черешком.

                       * * *
На кусочек, да нет, на минутку, на вечные "еньк" и "оньк" -
Это осень возносится паром из люков, по-над дорогой,
Это запах солёных холодных грибов, это птица, словно ладонь -
Раскрывает крылья, помощи просит, а помоги, не получится, да попробуй.

Ну пожалуйста, хоть на пожухший лист, эскалаторный противоток -
И кому куда, тебе домой, а мне в экспедицию по Аиду,
Совмещение кадров, мухлёж при монтаже, не сумма и не итог,
Ну нельзя, чтоб совсем никак, увезу хоть цистерну слёз, не плата - да и не обида.

Заблудиться в Питере, споткнуться, ткнуться в ветровое стекло
Жигулёнка, стоящего на задворках, посмотреть вокруг удивлённо -
Хорошо, на два шага подняться, и буду из гипса, ну да, а вот и весло,
Только пусть рядом тянется к небу хмель или плющ, неважно, зелёный, зелёный.

                       * * *
А природою стану, когда умру невпопад:
На автобусной остановке, в колючем чёрном пальто -
Там, не веря радости, в меня вгрызётся распад,
Потому что сердце молчит, альфа-полный-штиль, понятен итог.

Вот тогда я стану родней пырею, смородиновому кусту,
По берёзам и клёнам пробегу осенним огнём,
И, быть может, ты ночью услышишь в окно осторожный стук -
Я не знаю, кто будет тогда стоять за твоим окном.

                       * * *
И летела на рыжее солнце, и гибких змей кормила с руки,
А сбиваясь с дороги, чаще всего уходила влево,
В сэконд-хенде за копейки покупала свинцовые башмаки,
Истирала их за неделю и ни о чём не жалела.

Гордо встряхивала головою, потому что слышала звон -
Это пепел Клааса стучит тюремной азбукой цифровою,
А повыше - рекламной эпилептической ложью вспыхивает неон,
А ещё повыше - Эскалибур качается на волосе Ариадны над головою.

Полетели на солнце - под крылом озёра сверкнут, рассыплются дробные острова,
А в буфете - густое какао в чашке фаянсовой, толстостенной,
А в аквариуме гуляет стайка неонов, алое с голубым, а она мертва,
И по нашим дорогам часа в три ночи катят чёрные тени.

                       * * *
Это осень. Закрыто окно.
На стене - световое пятно.
Через улицу - розовый клён.
Будешь айсбергом? Нет, кораблём.

Ходит-бродит озноб по стране.
Голубянка ползёт по стене,
Доживает последние дни.
Дожуёт - слишком вкусны они.

Солнце белое в Белой Руси.
Зарешечены окна такси.
А до смерти - четыре шага,
Только их не пройти ни фига.

                       * * *
За огонь ли,
              на руках внесённый в пустой сосуд,
                            за взгляд, просверкивающий искрою,
Но идти не на Голгофу, а на колбасу -
              обросшую фиолетовыми чеками,
                            с привкусом стылой, подсохшей крови
(Так написано в Книге судеб,
                       перевод неважный,
                            авторства Молоха, а может, Елены Молоховец),
Нарезать волнистым ножом всю жизнь по словам,
                                         и за каждое, крепко вцепившись,
                                                                                  держать ответ.

"Res naturae, - скажет нам древний Кто.
              - Тасоваться колоде причудливо,
                                     а вовсе не справедливо.
Выползай из моря литоралью аквамариново-золотой,
                                                           эволюцию выкормившей
                                                                                  полосой прилива".
Да не страшно - муторно,
              словно в сплетенье солнечное
                                     глухой удар пропустил,
Пошатнись - да выпрямись:
                       ещё повторяешь имя,
                                     а значит, хватает сил.

Землеройка и плодожорка
              поднимают головы к облакам
                            и звёздную вязь читают с листа.
Лист уходит от клёна к ясеню,
              задаёт вопросы, свойственные дуракам,
                                                       а ясень слишком устал.
Да не страшно - скользко и холодно,
                       словно лёд болота горестного
                                              под судорожной стопой,
Словно больше тебя увидеть не суждено,
                                         только дождь вдыхать,
                                              солёный, нерадужный и слепой.