Сумма за декабрь-2008
ибо решила, что хватит уже отлынивать и проклинать лета, что к суровой прозе клонят :)

            Дождь о войне

Дождь за окном проливной, декабря пузырится начало,
города Санкт-Петербурга, а может быть, и Сан-Франциско,
или Сантьяго, но город набух и отдушина только в дожде,
только б струился по стёклам, граниту и лицам,
только б морочил скорей, промывал, как старатель,
может, отыщется где непустая порода,
только поток этот - вышитый чёрным асфальт.

Если закончится дождь, и не выпадет снега, и солнце
не разорвёт эти тучи, а то не расплавит, как сахар на ложке
тонким, почти что невидимым и паутинным сиропом,
лучше не думать, не думать, не думать, что будет тогда.

Все говорят о войне как желанной, и не миновать,
все говорят о войне, о провале в свинцовую яму,
здесь выбирают врагов полной жменей бочонков лото,
слову они сообщают округлость, как будто надежду,
что от войны будет вкусный пирог с непременной корицей,
что от войны будет правда... и кровь приливает к губам.

Все говорят о войне, это ненависть, кран перекрыть -
сорвана напрочь резьба, удержать не придётся,
видно, найдётся и пуля гламурной расцветки,
перелистай-ка журналы, вот эта тебе подойдёт,
слабые пальцы знакомы лишь с клавиатурой,
все говорят о войне, это оползень, глина скользит,
перемешает слои, разлетелась колода, разбит
калейдоскоп, и стеклянная пыль, с новым годом,
оползень - это земля под ногами, а крылья не нам,
если найдут, опознают, и рот твой забит будет пылью и тьмой,
грубо, по горло, и ниже, до лёгких, война, понимаешь, война.

Дождь, продолжайся, во время дождя воевать
значит казаться смешным - для иных пострашнее, чем смерть:
смерть, понадейся, - другим, идиотом - вот ты и сейчас,
мокрые пряди, рубаха прилипла, ослепли очки,
будешь орать, поднимая в атаку, - так голос сорвёшь,
если уж начал - не выпить глинтвейна; солжёшь, называя ненастьем
то, что спасенье. Любовникам только в дожде
льнуть, танцевать, веселиться. Убийцам - сухая погода.

Все говорят о войне - будто в школьном бежать коридоре,
и зацепиться, и рухнуть: подножка, паркетина слишком натёрта,
или к ремонту в учительской вот привезли батареи,
или навстречу Арина, Оксана, Марьям -
и засмотреться ей вслед, не заметить того, впереди,
и распластаться, как будто в гербарии, книгу захлопнут -
а из портфеля лишь рыжие вскачь мандарины,
кровь их испачкает.

Девочка, ты всё равно подбери их.

            Арифметическое арпеджио с двоеточиями

Тридцать пять - пятью семь:
Много\мало\насовсем.
А когда и это зря?
Цифры прочь с календаря.

Видела - много,
Любила - вдосталь:
Вдохнёшь - так нота,
Не выдохнуть - остро

В сплетеньи солнечном, как от ножа:
Увидеть, вспыхнуть - и алый жар,
Да не всякий осмелится подойти:
Обожжёшь, говорят, прикрути фитиль.

Куда? Прикрутить -
Не горит, коптит.
Чёрный мир - да протри стекло!
Ну хотя бы не обожгло...

Тридцать пять: то ли гамм, то ли радуг набралось пять,
Вспоминай - раскрасить их или так сыграть:
Где дугой легато свяжет, куда рассыплется дробь...

Медленно-медленно - да остывает кровь.

            Апельсин

Весна выжимает любовь из нас, как сок из спелого апельсина
Вращающаяся, гудящая, поблёскивающая машина:
Вопьётся, и глубже, до сердца, тревожит, морочит, гложет -
Так и оранжевый мячик, что сок не отдать не может,
А он-то жил - ради косточек, а их-то - в мусорную корзину...

            Боре

В декабре вспоминается летнее - скажем, булавки дождя,
уходящие в полотно реки с головою, а то и глубже,
свет случайных окон, мелко дробящийся в лужах,
листья шелковисто-мокрой сирени - и рукой отведёшь, проходя
к новым аркам, улицам, паркам, не разбери куда
повернуть, ориентир вокзал, в запасе часа четыре,
и наткнуться на чей-то памятник, и радостями простыми -
камамбер и пиво - украсить жизнь в дополненье к да-
льним странствиям, хотя границы стираются, как мелки
на асфальте, вот так и горестям всем стираться,
если ливень, или подошвы наши, и постараться,
и скрутить потуже строку, строфу, подтянуть колки,
и налить ещё раухбира, а может, мозельского вина,
чтоб дорога - добрая, и легко вела за собою,
с днём рожденья, новых городов, людей, стихов, морского прибоя,
и чтоб жизнь - как радостная волна!

            Декабрьские ква-кварели

По три месяца без солнца -
Где ты, зонтик от бессонниц,
Где вы, окна с небом синим...
Нынче в серой паутине -
Завтра в белой паутине:
Два суровых паука
Небо ткут наверняка.

По три месяца без света -
Лампа, свечка, сигарета:
Синеватым суррогатом,
Красноватым суррогатом -
Тут заплата, там заплата:
Ну, рекламится неон,
Только видно, что - не он.

По три месяца бессилья -
Где вы, окна с небом синим?
Только тучи, тучи, тучи
Всё клубятся, не наскучит -
Чепухой вялотекучей,
Дребедень да ерунда...
В лёгких - талая вода.

            Сны. Окно одиннадцатое

В этом сне я шла по городу после бомбёжки.
Улицы - вернее, завалы домов, - были тихие-тихие.
Только где-то потрескивали, остывая,
Угли после некрупных пожаров,
Где-то поскрипывала оконная створка,
Сейчас висящая по диагонали.
А так - нет, всё было тихо
И по мере возможности гармонировало с закатом.

Закат тоже старался -
Он набрасывал золота и сдабривал мягко-розовыми облаками.
От них могло бы пахнуть клубникой,
Но всё перебивала цементная пыль.
Да, художнику впору огорчиться.

Я шла и видела мёртвые руки, торчащие из завалов, -
Розовый свет с небес, а руки всё-таки серы.
Застыли - как погибшие кораллы, или театральные декорации,
Или куски кабеля с разошедшимися проводами, -
Как угодно, но думать, что в этом ещё сутки назад была тёплая кровь, -
Непредставимо. За пределами воображения.

Я шла, и когда солнечный луч
Касался ногтя большого пальца на мёртвой руке,
А взгляд отвести уже не успеть, -
Я становилась совсем маленькой и проваливалась
В коридоры бывших квартир, коридоры бывших глаз,
Застывший мир.

Вот этот палец, с перламутровым маникюром
И тревогой, и ревностью, и обидой:
Потому что не позвонил, а вдруг всё-таки вернулся к бывшей,
Или на работе кто-то понравился, например, из новых студенток,
А если просто забыл, то неужели я так мало значу...

Кто сейчас много значит? Под завалами
И ты, и он, и бывшая, и студентки,
И его начальник, что тебе улыбался.

Вот этот палец, с царапиной и обкусанным ногтем:
Папаша опять напился, скотина, и вновь буянил полночи,
Мелкий брат орал в коляске, долго не успокоить,
Только слышать его сил и вовсе нету, когда заходится в плаче,
А который постарше брат - молчал и на топор смотрел нехорошим взглядом,
А папаша к утру протрезвеет и будет просить прощенья...

Не протрезвеет. Но больше не выпьет уже ни капли.
И брат, конечно, больше не будет плакать.

И слегка пожелтевший ноготь, табаком дешёвым пропахший:
Собирался с утра на рыбалку, дождевых червей накопал отборных -
Возле Ботсада (знать надо!) есть одно потайное местечко;
Старуха любит свежую рыбу и жарит её неплохо,
Много ли веселья в жизни на пенсии - а так плотва да подлещик,
И уже готовы - прихватить с собой - термос чаю да бутерброды...

До чего же неудачно получилось с этой бомбёжкой в четыре утра!
И самое обидное - такие были черви! на крупную, что там - рекордную рыбу!
Копал и радовался...

"Скрип-скрип", - подтверждает оконная створка
И пускает солнечные зайчики в небо -
Стекло не разбилось чудом.

Но на этом чудеса закончились.

            Война

Война расчеловечивает, растаскивает по кускам, растворяет,
Обманывает, что творит, на деле же вытворяет,
По ниточкам раздёргивает мир, который свет, который вообще чёрт-те что -
Драповое прохудившееся полупальто.

Война выхватывает из рук букет, под бравурную музыку вручает винтовку,
Война вырывает язык изо рта, заменяя его листовкой:
Ворочай непропечёнными буквами, в целлюлозу проникает свинец,
Лента Мёбиуса, окончания нет.

Война ускоряет цветение, но ломает ветви и обрывает завязь,
Война высушивает плач до ломкости и вербует слезами:
Монеты блеснут, исчезнут, обернуться бы - а поздно, уже никак,
Хорошо, если останутся страницы из дневника.

Война уходит вглубь, на манер торфяного пожара и невралгии,
Война скрывается за кем угодно, лишь бы это были другие.