tanda_stihi (![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif){kind=small} tanda_stihi) wrote,@ 2009-06-02 14:32:00 |
|
Сумма за январь-май - 2009
Мастер чайной церемонии
Мастер чайной церемонии,
Президент Академии изящных искусств,
Археолог, художник и литератор
Господин Окакура
Пишет книгу о чае.
Чай – это наслаждение миром, говорит он,
Что внятно и Востоку, и Западу.
Чай облегчает усталость и радует душу.
Глоток янтарной жидкости может дать посвящённому
Соприкосновение с учениями Конфуция, Лао-цзы и Шакьямуни.
Чайная церемония – искусство передать мысль о том,
О чём говорить не смеешь.
Это радуга, сшивающая расколотое небо любовью.
Закатный свет мягко касается бамбука,
В напеве закипающего чайника слышны
Нежное журчание ручья и шелест сосен.
Давайте же выпьем чаю!
Чай, прозрачные листья-лепестки,
Облака в ясном небе,
Водяная лилия в изумрудных струях,
Космический закон в хрупкой фарфоровой чашке
Цвета слоновьей кости.
Мы стесняем себя в мелочах,
Ибо в нас таится мало великого,
Чаша наслаждения слишком легко
Переливается через край слезами
И осушается до дна жаждой бесконечного.
Но чайный мастер, подобно умелому арфисту,
Может извлечь прекрасную музыку из струн души:
Забытые воспоминания вернутся к нам,
Надежды, раздавленные страхом, засияют вновь...
Давайте же выпьем чаю!
Чайная комната – оазис
В печальной пустыне существования,
Где усталые путники пьют золотой эликсир
Из одного источника – высшего блаженства.
Взгляните вокруг:
Мы злы, ибо слишком много думаем о себе.
Мы никогда не прощаем другим, ибо знаем, что сами неправы.
Мы носимся со своей совестью – и боимся сказать правду другим.
Мы ищем убежища в гордости – и боимся сказать правду себе.
Образование поощряет невежество.
Религия – чтение морали, освященное цветами и музыкой:
Отнимите у церкви ее украшения - что останется?
Но когда трое попробовали уксус,
Прозаик Конфуций сказал про кислоту,
Будда заметил лишь горечь,
А Лао-цзы, игравший с пустотой, улыбнулся: «Сладко!».
Будем поэтами –
Давайте же выпьем чаю!
Господин Осакура завершил свою книгу
Рассказом о Рикью, великом мастере чая,
Принесшем столь много прекрасного в жизнь людей
И оклеветанном в глазах правителя.
Перед смертью Рикью провёл чайную церемонию для друзей,
Разбил свою чашку, дабы не осквернить никого несчастием,
Долго смотрел на порозовевшее лезвие меча,
Посвятив ему, ведшему в вечность, последнее хокку,
И с улыбкой ушёл в неведомое.
Культ чая, говорит господин Осакура
(И лицо его бесстрастно, а в глазах боль),
Посвящение себя Королеве Камелий,
А не бесстыдному Вакху или кровавому Марсу – так вы понимаете? -
Само по себе есть культ Несовершенного,
Слабая попытка создать хоть что-то возможное
В невозможных условиях, называемых жизнью.
Сколь много крови не пролилось бы,
Если бы враждующих успокоила терпкая, тёплая яшмовая пена!
Давайте же выпьем чаю!
Господин Осакура,
Археолог, художник и литератор,
Президент Академии изящных искусств,
Своей книгой о чайной церемонии -
Ведь такой красоте и гармонии нельзя не отозваться! -
Старался предотвратить мировые войны.
Он не смог изменить
Образа Японии в глазах европейцев,
Равно и не успокоил пыла соотечественников.
Как и в прошлом,
До спасительного оазиса добралось слишком мало путников.
Убитые – убиты.
Разрушенное – разрушено.
Сожжённое – сожжено.
Из каких лакированных чашек пили в Нагасаки?
Книга была переведена позднее.
Давайте же выпьем чаю!
О, давайте же выпьем чаю!
* * *
Осознаешь, что ты - пустая ореховая скорлупа:
где царапины, где подгнило чуток, где надтрещина или скол,
оттолкнёшься, на волне закачаешься, счастлива и слепа
на секунду, а после развернёшься лихо, подхватишь па-
лый лист, золотистый осенний хруст, это будет па-
рус, а дальше дорога, холодные струи, немыслимо далеко...
* * *
И проблема уже не в том, что не твоя колея -
Ведь она по сути своей лабиринт,
И, свернувшись спиралью, склизкая земляная змея
Кусает себя за хвост - и под ногами горит,
И смыкаются горящие стены, имя им - молчанье и ложь,
А за стенами холод, и ты отвыкла от холодов...
Но подальше положишь - потом уже не найдёшь.
Начинаем с повторения гаммы. С ноты "до".
* * *
Говоришь, мол, стихи забросила - ну вытягивай сеть:
Что там бьёт хвостом в невысказанной глубине?
И верёвки врезаются в руки - а ты ведь отвыкла, ведь
Так несложно выдохнуть, на взгляд рыбьих глаз - не мне
Отвечать... а брызги серебряны, радужна чешуя,
Только покажется, изогнётся, удар упругой дуги,
И что есть сил упереться в берег, на ногах устоять,
Вольно ж стихам врезаться до крови, и по воде круги...
Стены
Город Псков выбелен гладко.
В городе Пскове толстые стены,
Мелкие окна, редкие окна -
Словно бойницы, но покороче.
Город Псков, старорусская сказка,
Ай, дома, терема с крылечком:
Выйдет красавица в сарафане,
Утицею проплывёт Прасковья,
Или Агафья, иль Ефросинья,
Может, царевна, княжьего роду,
Может, крестьянка, смердка, холопка -
Кто разберёт в леденцовой сказке?
В городе Пскове толстые стены:
Ядра отскочат, мороз не прокусит,
В стенах есть лестницы потайные -
Знает хозяин, иным не надо.
В городе Пскове узкие окна -
Кошке пролезть да записку просунуть -
Может, "люблю и жду у колодца",
Может, "убей постылого ночью",
Кто разберёт?
А кошка сбежала.
Дробные окна, толстые стены -
Крыльев размаха и то не хватит,
Вывихнуть плечи - не дотянуться.
Русская сказка, крупно, кусками,
Света не видно? Хватит лучины.
Маменька, душно! Камень впитает.
Выбелен чисто... Сказка чужая.
Резан искусно... Сказка чужая.
О, заберите меня отсюда
В мир, где окно во всю стену - к свету!
Горы ли там укутаны лесом,
Море ли бьётся в берег скалистый,
Иль на булыжниках блики от стёкол,
Буквы латинские там танцуют,
Радугой пахнет от них и смехом -
Я забываю здесь этот запах...
О, заберите меня отсюда!
Я ведь истаю... Сдвинутся стены:
Камень, впитав, останется белым.
* * *
Воздушный шарик вмерзает в лёд весенней реки Фонтанки,
Летел сначала, потом погас - о том ли его полёт?
Коснуться неба, нёба, Невы, нестрашной кровящей ранки
На месте выпавшего из гнезда, непризнанного землёй, -
И алый шарик дрожит, дрожит, и ветер - уже о боли
Поёт, смерзается по краям ловушка - не шевелись!
Коснуться нёба, нарыва и невыносимой воли -
Под дых ударит и закружит, расплющит в кленовый лист
На миг, на миг смолчит о любви, а может, к губам приникнет,
Вокруг закат, потом синева, атласная немота:
Равно не слышно ни нот, ни слов, и инеем станет крик. Нет
Ни выдоха здесь, ни выхода здесь. И просто очень устал.
Коснуться неба, не бойся, не получится - только холод,
Вверху звезда, а внизу темно, а лёд - он повсюду лёд,
Но прорастает неловкий март: растрёпан, смешон, расколот,
И он дотронется до реки, и шарик плывёт, плывёт.
* * *
Как ты ни старайся, как ты ни царапайся,
а выживешь или взлетишь -
зависит только от точки, от ракурса,
от стрелки, что на десяти
зависнет и не доберётся к двенадцати, -
впечатывай кадры в висок,
и спрыгнешь с вагона, и будешь за насыпью:
пулям – впиваться в песок,
в лесок прямостойный, сушёные ветви,
в тропинку и тьму под мостом...
Впечатывай кадры в твердеющий ветер -
проглаженный взлётный бетон.
* * *
Мне красный свет, куда ты, куда, может быть, в город Даку,
В городе кошки на площадях пьют из глухих фонтанов,
В городе слова недосказать, пахнет пьяною дракой
Танец верёвок и простыней, я танцевать не стану,
Красный мне свет, в глаза, внахлёст, выжженною сетчаткой
Видеть, не думать, не понимать, в Даку сварено круто
Небо, и под ногами свинец, вытертая брусчатка,
Палкой проверь, чтоб не в полынью, на переход - минута,
Жаль, что хромаю, по мостовой ветер гоняет бланки,
Строчку о дружбе из дневника, чипсов листок и разный
Слышали-звон и видели-свет, вот и включили лампу:
Не отвернуться и не вдохнуть, красный, проклятье, красный.
* * *
Мир превыше сознания. Дачный сортир был превыше тумана,
Он над озером плыл и помахивал дверцей легко,
Он зачёрпывал рыб, и блестел серебром, дорогою помадой,
Чешуя опадала в невыцветшее молоко.
Хайре, дачный сортир! Теоретик лихой абсурдизма
Раздраконит тебя и загонит в таблицу, как мяч,
Вот и рядом решётки пусты - хоть на свет не родись мы,
Может, не было бы и племён, и времён, и семян.
И туман подбирается, грецкоорехоизвилист,
И превыше сознания смех, то есть спазм, то есть попросту звук.
Вызревает и горечь, и гордость. А белую влагу - ловили,
Но она расступается и вытекает из рук.
Гадание
На поверхности воды -
Нехорошие следы:
Кто в болото, кто в петлю,
Кто к лихому кораблю,
Кто надежды не допьёт
И меж рёбер нож войдёт,
Кто заблудится во мгле,
Кто забудет о земле,
Кто споткнётся о волну
И навек уйдёт ко дну,
А кому - дорога лжи
Масляным ковром лежит...
По кругам, туманам, льдам,
По иероглифам-складам
Я читаю на воде.
Вот и нет меня нигде.
Мастер чайной церемонии
Мастер чайной церемонии,
Президент Академии изящных искусств,
Археолог, художник и литератор
Господин Окакура
Пишет книгу о чае.
Чай – это наслаждение миром, говорит он,
Что внятно и Востоку, и Западу.
Чай облегчает усталость и радует душу.
Глоток янтарной жидкости может дать посвящённому
Соприкосновение с учениями Конфуция, Лао-цзы и Шакьямуни.
Чайная церемония – искусство передать мысль о том,
О чём говорить не смеешь.
Это радуга, сшивающая расколотое небо любовью.
Закатный свет мягко касается бамбука,
В напеве закипающего чайника слышны
Нежное журчание ручья и шелест сосен.
Давайте же выпьем чаю!
Чай, прозрачные листья-лепестки,
Облака в ясном небе,
Водяная лилия в изумрудных струях,
Космический закон в хрупкой фарфоровой чашке
Цвета слоновьей кости.
Мы стесняем себя в мелочах,
Ибо в нас таится мало великого,
Чаша наслаждения слишком легко
Переливается через край слезами
И осушается до дна жаждой бесконечного.
Но чайный мастер, подобно умелому арфисту,
Может извлечь прекрасную музыку из струн души:
Забытые воспоминания вернутся к нам,
Надежды, раздавленные страхом, засияют вновь...
Давайте же выпьем чаю!
Чайная комната – оазис
В печальной пустыне существования,
Где усталые путники пьют золотой эликсир
Из одного источника – высшего блаженства.
Взгляните вокруг:
Мы злы, ибо слишком много думаем о себе.
Мы никогда не прощаем другим, ибо знаем, что сами неправы.
Мы носимся со своей совестью – и боимся сказать правду другим.
Мы ищем убежища в гордости – и боимся сказать правду себе.
Образование поощряет невежество.
Религия – чтение морали, освященное цветами и музыкой:
Отнимите у церкви ее украшения - что останется?
Но когда трое попробовали уксус,
Прозаик Конфуций сказал про кислоту,
Будда заметил лишь горечь,
А Лао-цзы, игравший с пустотой, улыбнулся: «Сладко!».
Будем поэтами –
Давайте же выпьем чаю!
Господин Осакура завершил свою книгу
Рассказом о Рикью, великом мастере чая,
Принесшем столь много прекрасного в жизнь людей
И оклеветанном в глазах правителя.
Перед смертью Рикью провёл чайную церемонию для друзей,
Разбил свою чашку, дабы не осквернить никого несчастием,
Долго смотрел на порозовевшее лезвие меча,
Посвятив ему, ведшему в вечность, последнее хокку,
И с улыбкой ушёл в неведомое.
Культ чая, говорит господин Осакура
(И лицо его бесстрастно, а в глазах боль),
Посвящение себя Королеве Камелий,
А не бесстыдному Вакху или кровавому Марсу – так вы понимаете? -
Само по себе есть культ Несовершенного,
Слабая попытка создать хоть что-то возможное
В невозможных условиях, называемых жизнью.
Сколь много крови не пролилось бы,
Если бы враждующих успокоила терпкая, тёплая яшмовая пена!
Давайте же выпьем чаю!
Господин Осакура,
Археолог, художник и литератор,
Президент Академии изящных искусств,
Своей книгой о чайной церемонии -
Ведь такой красоте и гармонии нельзя не отозваться! -
Старался предотвратить мировые войны.
Он не смог изменить
Образа Японии в глазах европейцев,
Равно и не успокоил пыла соотечественников.
Как и в прошлом,
До спасительного оазиса добралось слишком мало путников.
Убитые – убиты.
Разрушенное – разрушено.
Сожжённое – сожжено.
Из каких лакированных чашек пили в Нагасаки?
Книга была переведена позднее.
Давайте же выпьем чаю!
О, давайте же выпьем чаю!
* * *
Осознаешь, что ты - пустая ореховая скорлупа:
где царапины, где подгнило чуток, где надтрещина или скол,
оттолкнёшься, на волне закачаешься, счастлива и слепа
на секунду, а после развернёшься лихо, подхватишь па-
лый лист, золотистый осенний хруст, это будет па-
рус, а дальше дорога, холодные струи, немыслимо далеко...
* * *
И проблема уже не в том, что не твоя колея -
Ведь она по сути своей лабиринт,
И, свернувшись спиралью, склизкая земляная змея
Кусает себя за хвост - и под ногами горит,
И смыкаются горящие стены, имя им - молчанье и ложь,
А за стенами холод, и ты отвыкла от холодов...
Но подальше положишь - потом уже не найдёшь.
Начинаем с повторения гаммы. С ноты "до".
* * *
Говоришь, мол, стихи забросила - ну вытягивай сеть:
Что там бьёт хвостом в невысказанной глубине?
И верёвки врезаются в руки - а ты ведь отвыкла, ведь
Так несложно выдохнуть, на взгляд рыбьих глаз - не мне
Отвечать... а брызги серебряны, радужна чешуя,
Только покажется, изогнётся, удар упругой дуги,
И что есть сил упереться в берег, на ногах устоять,
Вольно ж стихам врезаться до крови, и по воде круги...
Стены
Город Псков выбелен гладко.
В городе Пскове толстые стены,
Мелкие окна, редкие окна -
Словно бойницы, но покороче.
Город Псков, старорусская сказка,
Ай, дома, терема с крылечком:
Выйдет красавица в сарафане,
Утицею проплывёт Прасковья,
Или Агафья, иль Ефросинья,
Может, царевна, княжьего роду,
Может, крестьянка, смердка, холопка -
Кто разберёт в леденцовой сказке?
В городе Пскове толстые стены:
Ядра отскочат, мороз не прокусит,
В стенах есть лестницы потайные -
Знает хозяин, иным не надо.
В городе Пскове узкие окна -
Кошке пролезть да записку просунуть -
Может, "люблю и жду у колодца",
Может, "убей постылого ночью",
Кто разберёт?
А кошка сбежала.
Дробные окна, толстые стены -
Крыльев размаха и то не хватит,
Вывихнуть плечи - не дотянуться.
Русская сказка, крупно, кусками,
Света не видно? Хватит лучины.
Маменька, душно! Камень впитает.
Выбелен чисто... Сказка чужая.
Резан искусно... Сказка чужая.
О, заберите меня отсюда
В мир, где окно во всю стену - к свету!
Горы ли там укутаны лесом,
Море ли бьётся в берег скалистый,
Иль на булыжниках блики от стёкол,
Буквы латинские там танцуют,
Радугой пахнет от них и смехом -
Я забываю здесь этот запах...
О, заберите меня отсюда!
Я ведь истаю... Сдвинутся стены:
Камень, впитав, останется белым.
* * *
Воздушный шарик вмерзает в лёд весенней реки Фонтанки,
Летел сначала, потом погас - о том ли его полёт?
Коснуться неба, нёба, Невы, нестрашной кровящей ранки
На месте выпавшего из гнезда, непризнанного землёй, -
И алый шарик дрожит, дрожит, и ветер - уже о боли
Поёт, смерзается по краям ловушка - не шевелись!
Коснуться нёба, нарыва и невыносимой воли -
Под дых ударит и закружит, расплющит в кленовый лист
На миг, на миг смолчит о любви, а может, к губам приникнет,
Вокруг закат, потом синева, атласная немота:
Равно не слышно ни нот, ни слов, и инеем станет крик. Нет
Ни выдоха здесь, ни выхода здесь. И просто очень устал.
Коснуться неба, не бойся, не получится - только холод,
Вверху звезда, а внизу темно, а лёд - он повсюду лёд,
Но прорастает неловкий март: растрёпан, смешон, расколот,
И он дотронется до реки, и шарик плывёт, плывёт.
* * *
Как ты ни старайся, как ты ни царапайся,
а выживешь или взлетишь -
зависит только от точки, от ракурса,
от стрелки, что на десяти
зависнет и не доберётся к двенадцати, -
впечатывай кадры в висок,
и спрыгнешь с вагона, и будешь за насыпью:
пулям – впиваться в песок,
в лесок прямостойный, сушёные ветви,
в тропинку и тьму под мостом...
Впечатывай кадры в твердеющий ветер -
проглаженный взлётный бетон.
* * *
Мне красный свет, куда ты, куда, может быть, в город Даку,
В городе кошки на площадях пьют из глухих фонтанов,
В городе слова недосказать, пахнет пьяною дракой
Танец верёвок и простыней, я танцевать не стану,
Красный мне свет, в глаза, внахлёст, выжженною сетчаткой
Видеть, не думать, не понимать, в Даку сварено круто
Небо, и под ногами свинец, вытертая брусчатка,
Палкой проверь, чтоб не в полынью, на переход - минута,
Жаль, что хромаю, по мостовой ветер гоняет бланки,
Строчку о дружбе из дневника, чипсов листок и разный
Слышали-звон и видели-свет, вот и включили лампу:
Не отвернуться и не вдохнуть, красный, проклятье, красный.
* * *
Мир превыше сознания. Дачный сортир был превыше тумана,
Он над озером плыл и помахивал дверцей легко,
Он зачёрпывал рыб, и блестел серебром, дорогою помадой,
Чешуя опадала в невыцветшее молоко.
Хайре, дачный сортир! Теоретик лихой абсурдизма
Раздраконит тебя и загонит в таблицу, как мяч,
Вот и рядом решётки пусты - хоть на свет не родись мы,
Может, не было бы и племён, и времён, и семян.
И туман подбирается, грецкоорехоизвилист,
И превыше сознания смех, то есть спазм, то есть попросту звук.
Вызревает и горечь, и гордость. А белую влагу - ловили,
Но она расступается и вытекает из рук.
Гадание
На поверхности воды -
Нехорошие следы:
Кто в болото, кто в петлю,
Кто к лихому кораблю,
Кто надежды не допьёт
И меж рёбер нож войдёт,
Кто заблудится во мгле,
Кто забудет о земле,
Кто споткнётся о волну
И навек уйдёт ко дну,
А кому - дорога лжи
Масляным ковром лежит...
По кругам, туманам, льдам,
По иероглифам-складам
Я читаю на воде.
Вот и нет меня нигде.
